Антонов не оставлял попыток. Он действовал тихо, настойчиво, без наскока — приносил кофе, задерживался после смены, говорил о чём-то неважном, но смотрел так, что Алабина наконец сдалась: «Хорошо. В ресторан. Один раз». В её голосе не было радости — только усталость от одиночества.
Кирилл стоял на своём: «Я иду в «красную зону». Хлебников, впервые за долгие недели вышедший из апатии, резко осадил сына: «Там не место для самопожертвования. Там место для работы. Не путай одно с другим». Они говорили на разных языках, хотя оба — о долге.
Мэр, довольно потирая руки, раскрывал перед Заславским карты: «Через год в городе будет новая клиника. Современная, европейского уровня. Старьё снесут». Заславский кивал, прикидывая, сколько можно урвать на стройке.
В «красной зоне» разыгралась тихая драма. Женщина, только что усыновившая мальчика, поступила с хроническим приступом. Она молчала о противопоказаниях, боясь одного: «Если узнают, что я больная — отнимут сына». Чудом осталась жива. Нарышкина, узнав о случае, рванула в Минздрав через голову Сергеева. Лекарство выбила. А заодно — лютая ненависть начальства.
