Хлебникову приснился отец — седой, усталый, в выцветшем халате хирурга. Они стояли в пустом коридоре, и отец молчал, только смотрел на сына долгим взглядом, в котором умещалась вся жизнь. Проснувшись, Иван долго сидел в темноте, пытаясь расшифровать послание.
Заславский метался по больнице в поисках Ларисы. Ему никто не хотел говорить правду, но слухи текли сквозь стены: нашлась, сидит в кабинете Сергеева, на столе — пустая бутылка, взгляд — в никуда. Очередное падение женщины, которая слишком долго держала удар.
В кабинете, пропахшем дорогим табаком, Заславский раскладывал перед замгубернатора чертежи. «Первая ЦКБ — прошлый век, — голос его лился маслянисто и плавно. — Новая больница, современное оборудование, инвесторы. Старую — снесём. Похороним вместе с памятью». Замгубернатора кивал, прикидывая свой процент.
А на улице, у самых дверей больницы, Нарышкина столкнулась с Хлебниковым. Она уже открыла рот, чтобы поздороваться, когда из тени вынырнул пьяный хирург, уволенный за ошибку, стоившую жизни пациенту. «Ты! — заорал он, брызжа слюной. — Из-за тебя я потерял всё!» Удар, второй, третий. Нарышкина застыла, наблюдая, как Иван, не уклоняясь, принимает удары судьбы в прямом и переносном смысле.
