Мэр, всё ещё прихрамывающий после операции, обвёл взглядом кабинет и нахмурился: «А где Хлебников? Почему не он ведёт меня?» Сергеев, примеривший кресло главврача как краденый пиджак, заученно улыбнулся: «Иван Андреевич больше здесь не работает. Кадровые решения, знаете ли». Мэр промолчал, но что-то в его глазах дрогнуло.
Нарышкина ворвалась в ординаторскую бледнее обычного: «Хлебникова сняли. А общежитие… его закрывают. Совсем». Голос сорвался на шёпот. Коридорный радиоузел уже разносил новую иерархию: Плющев, надуваясь от важности, грузил Кирилла коробками с отчётностью, а Ингу бесцеремонно пихнул в сторону Антонова: «Ассистируешь ему. Вопросы?» Вопросов не было. Было только скрежещущее чувство неправильности.
Лариса встретила Марию в коридоре с победной улыбкой, которую не мог скрыть даже медицинский стаж. «Вы думали, вашего мужа назначили главным за красивые глаза? — тихо, почти ласково спросила она. — Его поставили, чтобы он разгрёб завалы. А теперь — убрали. Всё по плану». Мария молчала, впервые увидев механизм, частью которого стала.
Щукин долго мялся у двери бывшего кабинета Хлебникова. «Иван Андреевич… бумага пришла. Квартира служебная. Освободить до пятницы». Он протянул листок, не поднимая глаз. Хлебников взял. Кивнул. Щукин вышел, чувствуя себя палачом, который не смеет смотреть на жертву.
